хочется уцелеть? Нягол не согласился. В отличие от одомашненной доброй пшеницы бурьян — концентрация зла, отсюда и жилистый корень, если оставить в покое ботанику. Теперь Весо был не согласен. Зачем же это злу быть глубже добра? Может, наоборот или хотя бы на равных? Из-за мирового оскудения, среди которого мы от века живем, отчеканил свои слова Нягол. Политику ты оставь, посоветовал Весо, мы говорим о литературе. Которая является лирической концентрацией идей, не так ли? — язвительно спросил Нягол. Идеала, остудил Весо.
Спор затянулся. Весо поинтересовался, чего же в конце концов хочет Нягол. Нягол ответил, что ничего, и меньше всего постов. Означает ли это, что он действительно постарел, или же он удалился в пресловутую башню, откуда удобно созерцать, как мировое оскудение порождает свои злые цветы? Цветы зла, переставил слова Нягол и добавил, что каждый из нас, кто с большим, кто с меньшим усердием, выращивает их, а что касается башен, то в отличие от государственного деятеля у писателя есть и необходимость, и время уединяться, причем по собственному усмотрению, а не по графику или по пенсии. Весо, помолчав, ответил, что он догадывался о происшедших в нем переменах, но такой эволюции не ожидал. И что, откровенно говоря, это попахивает себялюбием.
Нягол не смог проглотить обвинения. Если это намек на титулы, привилегии и милости, то Весо и сам отлично знает, что выпрашивание и подлизывание не в его нраве. Ему остаются считанные годы, а глядишь, и месяцы — припомнились недавние компрессы черноволосой,— пора для размышлений и переоценок, которых за него никому не сделать. Они тут наедине, и можно признаться: книги, способной хоть как-то противостоять времени, он, национальное перо Нягол Няголов, пока что не написал, и, если это все еще тайна для просвещенной публики, тем хуже для нее. И никакие посты и знания тут не помогут, так что не о чем говорить. Не о чем, Весо, не о чем. Вот почему не кто иной, а именно ты будешь первым моим и последним покровителем, если оставишь меня в покое. А если вдруг по дружку заскучаешь, имеется телефон и телеграф, найдется бокал вина или родниковой воды — для друзей они равноценны. Нягол поднялся с кресла... Застегнул пижаму и, объявив Весо, что пора спать, погасил ночник...
Проснулся спозаранку — кто-то звонил настойчиво во входную дверь. Оказалось, «молния» от Теодора — просил срочно позвонить: дома застали от Элицы странную телеграмму, отправленную из Плевена. Она поехала к дедушке.
Озадаченный, Нягол потоптался голыми ногами по ковру, оделся и на выходе из дома различил в утреннем свете Элицыну фигурку, показавшуюся на другом конце улочки.
Дома она ему рассказала о своих черепишских злоключениях, о путешествии до Мездры в цистерне. Перепутав вокзалы, она уселась на поезд, идущий сюда.
Пошли на почту. Как и следовало ожидать, Теодор с Милкой бдели у телефона, испуганные, недоверчивые и задетые. Нягол сочинил какое-то объяснение насчет перепутанных в Мездре поездов и попросил от имени Элицы прощения. С той