как твоя бабушка Теодора,— ты отойдешь спокойно, окруженная сыновьями и внуками. Это я тебе обещаю. Элица замотала головой. Волосы взметнулись хвостом, пальцы пытались оторвать пуговицу.
— Я, дядя, слишком далеко углубилась... туда. Веришь мне?
Нягол не верил.
— Ты должен мне поверить.— Элица потянулась неожиданно сладко.— Сегодня, например, когда дедушку опускали в могилу... ух, доняла же меня эта пуговка... Знаешь, тебе я могу сказать — я знаю, почему умру молодой. Я предназначена, дядя.
Нягол, не найдясь что ответить, погладил ее по голове.
— Я избрана искупить чей-то грех,— продолжала Элица,— любой неискупленный грех путает те весы, на которых Она нас мерит. Понимаешь, на одну чашу Она кладет мертвого, на другую живого — и взвешивает. И поскольку мертвому все равно, Она отнимает или прибавляет ему немножко смерти, чтобы сравнять с живым... Не гляди на меня так, я давно заметила, что за каждым из нас стоит по одному мертвецу, для равновесия.
— Ты устала, напряжена,— сказал Нягол,— попытайся-ка лучше уснуть.
— Ах, дядя, ты написал книги, потому что избран был их написать, а у меня другое, меня зачали в другой час...— Она вырвалась, неосторожно протягивая над перилами руки.— Вон она, видишь, зовет меня к себе, вон та звезда, очень бледная, папа пытается разложить ее на элементы...
За миг до того, как ее суховатое тело устремилось вниз, Нягол ее подхватил, закрутившись от неожиданности вместе с ней. На губах племянницы выступила прозрачная слюна, дыхание потерялось, глаза запали. Глядя, куда ступить, Нягол перенес ее в комнату, положил на кровать, посчитал пульс. Припадок не казался тяжелым, но Нягол раздумывал, не сбегать ли за врачом. Присел на краешек постели, вглядываясь в пугающую бледность ее лица, усиленную лунным сиянием...
Странное же создание эта Элица. В свое время она провела буйное детство, наполненное опасными играми, в память о которых щеку ее пересек шрам, уродующий ее, но как бы и украшающий. Ходить начала рано и раньше, чем положено, заговорила — он помнит ее, живую годовалую куклу, ребенок как ребенок, только понимающий не по возрасту много, улавливающий тонкости в интонации взрослых, чувствующий смешное, со взглядом то задорным, то странно задумчивым, приводящим в замешательство окружающих. Читать научилась сама, совсем маленькой пристрастилась к радио, внимательно слушала диктора, а особенно дикторшу, погружалась в музыку, а потом вдруг стремглав выбегала во двор, дерзкая и воинственная.
Поглощенные своим чувством, Теодор и Милка не заметили поначалу ранних ее способностей и странностей, но, как только случился первый припадок, легкий, похожий на недомогание, в доме брата угнездилась тревога.
И было отчего. Где-то на седьмом-восьмом году задиристая, смешливая Элица, атаманша квартальной детской орды, начала меняться на их глазах — искать уединения с книжкой в руках или же подолгу оставаться в своей комнате, часами слушала музыку, заводя отцовский проигрыватель. Тогда-то и разразился второй припадок, очень острый,