как у матери на похоронах, отирал руками глаза, будто отгонял назойливое насекомое. Иван из другого теста сделан, бедняга, и заслуживает лучшей доли, куда более лучшей...
Нягол снова бросил взгляд на окраинные кварталы разросшегося города, до них не дошло еще люминесцентное освещение, и они помигивали желтыми огоньками, похожими на подсвеченные луной южные фрукты. Там где-то ютится и дом Ивана, одноэтажный, небеленый, обросший пристройками, набитый невестами, внуками и сношенными вещами, непоправимо пропахший старьем и кухней. В памяти промелькнула Теодорова квартира в столице, чистенькая, как аптека, заграничное пианино, давно переставшее терзать его дочь, заграничный же телевизор, стиральная машина, настоящий персидский ковер, амфора из Греции... Вспомнилось и свое жилище — мансарда на верху старого дома, балкон, обращенный к Витоше, мужское хозяйство, книги, пыльный проигрыватель и картины, подарки друзей-художников. Бедный Иван...
Почуяв легкие шаги за спиной, он обернулся и увидел дочку брата, студентку философского факультета. В ночной сорочке, с распущенными волосами и выбеленным луной лицом, на котором светились огромные ее глаза, Элица походила на привидение. В тени оставался шрам, рассекающий ее левую щеку.
— Не спишь, дядя? — прошептала она, вглядываясь в догорающую сигарету.
— А ты? — подвинулся Нягол, давая ей место у деревянных перил.— Не я ли тебя разбудил?
— Я и не засыпала. Ты же знаешь, как я мало
сплю.
— Знаю, душа моя, знаю.— Нягол обнял ее за острые девчоночьи плечи.— Смотри не простудись, холодает ночью.
Элица покачала головой, и волосы шевельнулись О едва уловимым запозданием. Нягол проследил, как она взглядом обводит небо.
— Хорошо-то как... Боже, что я говорю... Помолчав, Нягол отечески произнес:
— Можешь говорить все.
— Дурная я, дядя. Сегодня вот не смогла заплакать, папа на меня так ругался.
— Я тоже не плакал.
— Ты мужчина, дело другое... А дедушка затосковал, я заметила,— внезапно прибавила она.
Нягол вслушался — похоже, отзывается опять Эли-цына болезнь.
— Дедушка нас простит,— сказал он,— мертвые великодушны.
— А убитые? — в упор спросила она.
— Они тоже.
— А я думаю, что способ, каким человек уходит, влияет на его поведение... там. Дедушка наверняка будет спокойным. С меня хватит — так он сказал мне в тот день. А что он тебе сказал?
— Дедушка твой умер нормально,— обошел ее вопрос Нягол.
Элица позабыла, что он не застал отца.
— А бабушка умерла по-другому,— убежденно произнесла она.
— Как это — по-другому?
— Бабушка была гордячка, она жалела. Я меньше тогда была, а заметила — она жалела, что смерть ее поборола...— Элица прижалась к Няголу.— Я знаю, что умру молодой, и боюсь озлобиться...
Она ухватилась пальцами за металлическую пуговку на его спортивной рубашке, которую он натянул сразу же после похорон.
— Ты долго будешь жить, моя девочка,— произнес
Нягол с мрачной верой в свое предсказание.— Совершишь все, что тебе положено совершить в жизни, и, поскольку ты не гордая,— он не решился добавить: