практикой, анализировал, корригировал, в чем-то оставаясь ортодоксом, а в чем-то выступая еретиком, и вся эта странноватая смесь теорий и опыта производила впечатление на молодого Нягола.
В Граце он продолжал читать, и по этой именно главной причине забросил медицину, зато поднаторел в немецком. После возвращения страсть его к истории и литературе затвердела в привычку. Бывали дни, когда он не выходил из университетской библиотеки даже пообедать. А потом вдруг наступали отливы. Пресыщенный и усталый, с наслаждением затянувшегося после долгого воздержания курильщика, Нягол погружался в будни, завязывал знакомства, путешествовал, вглядываясь в пестроту жизни, богемствовал и запоем писал собственные рассказы.
Так заработали те внутренние жернова, которые перемалывали и смешивали познания и наблюдения в его, Няголов, собственный опыт, которому он доверялся полностью. Отсюда до нелегальных сходок оставались шаги, и он их прошел незаметно. А через год-два замелькала на горизонте мрачновато-серьезная фигура Весо...
Мимо скамейки прошла влюбленная пара, оба с вытянутыми лунными силуэтами, с мускулами, еще не ведающими ожирения, холестерина и тайно накопляемого утомления,— неужели он им завидовал? Немножко да. Для его шестидесяти это было естественно, хотя рядом сидела все еще молодая Маргарита. Неужели ему этого мало? Он вслушался в тишину. Не то слово, звучит обидно. Но ей, к примеру, он не расскажет о сегодняшней встрече с Весо — просто не испытывает желания делиться этим разговором о предлагаемом ему месте главного редактора, он не намекнет ей о набухающей неприязни к этому городу, к шуму и суете, к навязанным связям и отношениям, и уж тем более он не признается ей в бесплодных утренних бдениях над белым листом, участившихся в последнее время. Потому что он знал: в конце концов придется признаться Марге и в своем одиночестве, упомянуть Элицу, дочку брата, о которой он часто думал. А Марга его ревновала к молодой племяннице.
— Что ты решил насчет Зальцбурга? — прервала
его мысли Маргарита.— Поедешь?
Последнее время она настаивала, чтобы он с ней поехал в турне, где ей предстояло петь под управлением известного на весь мир дирижера. Приглашение было подписано лично им, и это не столько льстило ей, сколько тревожило. От природы тяжелый на подъем, Нягол не подозревал истинных Маргиных побуждений: как только прибыло приглашение, она решила его захватить с собой в качестве мужа и духовного спутника, засунуть его в ложу, а после спектаклей и интервью познакомить с дирижером, у которого она пела с возрастающим успехом. Мечта эта была старая, но до сих пор она ее осуществить не решалась, боясь сценической неудачи, да и оговоров тоже. Но пожатые на европейских подиумах лавры ее расхрабрили, она с завистью поглядывала на соперниц, которые гастролировали с мужьями, приятелями, а то и совсем зелененькими любовниками, неужели же она хуже их? И неужели Нягол всех этих расфранченных типов не заткнет за пояс — на глазах самого дирижера, на чьих частных приемах