поправляла туфлю.
— Нет, дядя, не заметила.
— Плохо, что совсем недавно я этого тоже не замечал,— мрачновато сказал Нягол, захваченный прежними сомнениями о сделанном и пережитом.
Как же так получилось, спрашивал он себя, что я, в жизни не допускающий компромиссов, допустил их в слове? Второй раз за последнее время стал перед ним этот вопрос.
Он вспомнил Гномика. Что он такое говорил о земных и небесных осях и главное — какое касательство имело это к его, няголовскому, характеру, на вид твердому и достойному, втайне же неспособному охватить во всей глубине приливы и отливы жизни, весь этот священный хаос, который все ускользает и ускользает? Что судил и что оставлял в пренебрежении — мысли или чувства, идеи или страсти? И для чего их делить — для удобства или для выгоды? По спине у Нягола поползли мурашки. Неужто Весо и иже с ним правы, вдалбливая ему, что пора, пора ему вернуться на общественную ниву? Неужто и вправду выстыло сердце?
Он даже остановился: вспомнил, как в такие минуты называл себя провинциальным идальго, оратаем морей... Провинциальный идальго? — шепнул он. Нет, куда тебе, старичок! Ты всего лишь столичный Санчо, притворяющийся Дон Кихотом, и это тебе все еще сходит с рук, все еще сходит...
— Сходило,— тихонько поправил себя Нягол, очнулся и, в смущении поглядев на Элицу, которая его не расслышала, заторопился к полустанку.
По обе стороны от тропинки потянулся ежевичник, колючий и злой, как завистливая мысль.
Вышли на перрон, посыпанный мелким шлаком. Желтоватое здание, опоясанное зелеными бревнами, молчало, точно гренадер, застывший на часах. С путей веяло запахом раскаленного металла и вара. Рельсы вымахивали из-за поворота, выгибая двойной хребет, и исчезали внизу. Над станцией бесшумно подрагивали листьями канадские тополя, высоко вверху пошевеливали ушами местные.
— Как тихо — даже странно, правда? — затаенно спросила Элица.
— В это время нет поездов, поэтому.
Пока он произносил эти слова, из-за поворота совсем бесшумно, словно бы не касаясь рельсов, выплыла черная морда локомотива, потянулись первые товарные вагоны, воздух задрожал внезапно от железного треска и грома. Острый свист прорезал низкое небо, перепугав Элицу, и она вдруг кинулась к кустам, инстинктивно ища укрытия. Нягол, проводив ее взглядом, улыбнулся и подождал чудовище. Машинист, проезжая, усмехнулся ему многозначительно. Поезд прополз, как живой, выгибая тело, и исчез в низине. Нягол, подав руку съежившейся Элице, повел ее обратно в село.
Через несколько дней они ночным поездом уезжали. Спальный вагон коридором был обернут к городу, и Нягол взглядом проводил и ночные огоньки, и покрытые лунной глазурью окрестности.
Трудным было лето. Трудным и судьбоносным. Чуть не погиб. Отношения с братьями усложнились. Марга ушла. Ушла и Мина. Остались вдвоем с Элицей, но, может, так оно и должно быть.
Поезд вынырнул из-за поворота и прогремел мимо заснувшего полустанка. Все увиделось снова — тополя, свои и канадские, и желтые стены здания, и ежевичные