пропитанную тоской первой любви, пробивающейся сквозь такие наивные, на наш теперешний взгляд, препоны. Нягол поглощал робкие, по-ночному недозрелые трепетания ее голоса и находил, что именно в этой недо-оформленности и была сама истинность изначального, словно в ухо ему выплакивалась незнакомая деревенская девчонка, отлученная от любимого люлькой золовкиного дитенка,— и случайно ли именно к нему, невинному, были направлены нега и жалоба, упрек и проклятие, тонко выплетаемые мелодией?
Марга продолжала петь в забытьи, и порой, во время затиший, слышалось ее дыхание, отяжелевшее от тоски, а может, от неудобной позы. И перед тем как замолкнуть ее голосу, он осознал скрытый смысл ее нежданного зова — нет, не от имени девчонки исповедовалась она и кляла не люльку с младенцем, только было ли это проклятием и упреком? Он не знал тогда, что подобное пение больше не повторится, как не повторяются случайные или глубоко затаенные вещи...
Нягол вгляделся в очертания аллеи, где деревья выстроились, точно хористки. В побитой листве то и дело тревожно щебетали воробьи — во сне или же боролись за веточку поудобней? Как боролись его коллеги — за посты и преходящую, но доходную славу, глориа регионалис. Такие вещи особенно заметны на торжествах вроде сегодняшнего — обильно кадится ладан, как же, ведь юбилей, юбиляр популярен, гражданские заслуги, заслуги перед словом, а самое главное — он поддерживает связи с верхами, там его уважают, эрго, подбавь ладану и елея не жалей, не за горами и твой юбилей (Нягол усмехнулся рифме), воздастся и тебе, такая уж она штука, жизнь. А он равнодушен, никакого трепета, лишь докука, ожидание конца пира и восхвалений — точно так он и сказал нынче Весо в огромном его кабинете: ничего я не делаю, устраиваю юбилеи, задаю пиры, слушаю тосты, принимаю поздравления и играю в скромность, чтобы набить себе цену. А в сущности, жду завершения, чтобы закатиться в родные места, домой, и жить без расписаний и заседаний — сегодня за рабочим столом, завтра в деревне, по базарам, корчмам и гостям. Частная жизнь, Весо, частная, а не государственная, как у тебя... Весо его слушал нахмуренно, профессиональное выражение серьезности, обратившееся в привычку: он с юности утерял вкус к личному и не мог его вернуть, да и не хотел, даже наоборот: он бы стал угрозой его самочувствию, его крупно протекающей жизни. Однако нахмуренность эта имела еще одну причину, и Нягол ее знал. Никогда ему не забыть зимний вечер, когда они вдвоем с Весо, районным ремсовским деятелем, сидели в чердачной комнате, слушая мерный стук капель, что падали в мойку из протекшего крана. Весо приходил туда второй раз, и второй раз Нягол обратил внимание, как он вперился в заставленные книгами полки — в основном художественная литература, история, философия — большая часть ему была, видимо, незнакома. Но своим натренированным нюхом, только по авторам и заглавиям, сориентировался Весо довольно точно. Вы, интеллигенты, изрек он, от двух маток сосете. Что, неправда? Нягол ответил, что