заполнила комнату, хлынули времена года, сезоны природы и сезоны души... В них было все — солнце и мороз, ликование и боль, ранняя вспашка и осенний сбор винограда. Птичка внезапное пропоет, прольется дождик, летняя дорога раскинется перед тобой и исчезнет за поворотом — как неразделенное чувство, как прощание и ожидание новых встреч — твоя человеческая дорога, она вьется то наскучившая, то манящая, и страшно важно, кого ты встретишь на ней, с кем пройдешь ее до последнего поворота...
Прозвучали заключительные аккорды, мажорные, полные предчувствия радости, внезапно наступившая тишина напомнила, что пора спать. Элица унесла посуду в кухню, послышалось журчание воды. Нягол по-стариковски подпер голову. Стараясь его не потревожить, Мина неслышно поднялась. Никогда не думала, что в этой музыке может быть столько печали. Столько печали, что...
— Ваша постель готова,— тихо сказала она.
Нягол поднял голову и поразился ее глазам. Огромные, распинаемые изнутри, они потеряли блеск — казалось, что Мина вдруг потеряла зрение, так беспомощно стояла она посреди замолчавшей комнаты. Что-то сиротское было в ее позе и взгляде. Одиночество метит свои жертвы, успел он подумать, прежде чем почувствовал влажное, невыразимо нежное прикосновение ко лбу. Веки его опустились сами собой.
— Спокойной ночи,— услышал он как сквозь туман, и, когда открыл глаза, Мины в комнате не было.
Появилась Элица, наигранно веселая, проводила его в спальню, откинула одеяло. Они переглянулись, и она порывисто его обняла.
— До завтра.
И быстро вышла.
Нягол улегся. Элица что-то почуяла, думал он. Ох уж эти женщины — и вправду чутье звериное, тут Элица права. С чего, какими тайными путями проведала она, откуда берется ревность, эта дикая жажда владеть? Теперь понятно, почему она давеча завела вроде бы отвлеченный разговор, несколько книжный, вот откуда ее внезапный азарт. Перед глазами его появилась Мина, ее потерянный взгляд и неожиданный поцелуй — прощальный. Не сегодня завтра Мина уйдет. Нягол почувствовал, как в нем что-то замерло и остановилось. Надо ее задержать... Он поднялся с постели, в желудке что-то болезненно сдвинулось, и он снова лег.
Что это изменит? Ничего, только усилит муки. Вдумался в эти слова. Да, усилит ее муки. Неужели он к ней равнодушен? Нет, не то слово. В его чувстве к ней — что-то отцовское, покровительственно-теплое, он привязывался к ней незаметно, будто к Элице, заодно с Элицей, но все же совсем по-другому, да, по-другому...
Подтянул подушку под шею. Подожди, Нягол, не спеши. По потолку бродили мягкие отблески от уличного фонаря, он их раньше не замечал. Столб с фонарем — довольно далеко от дома, а надо же, и сюда свет доходит. Нягол сосредоточился, прежде чем спросить себя: неужели Мина всего лишь далекий, отраженный свет или тень, Ее тень, потерянная в житейском хаосе и все же пробившаяся к тебе, уцелевшему благодаря неточности Эневой руки? И неужто судьба искушает тебя этой ночью, проверяя сохранность всех воспоминаний, всего пережитого с Ней, и,