что, в сущности, не имеет власти над ним, что в его памяти и душе она не единственная, что только для себя хранит он нечто дорогое, не подпуская к нему никого, и что так будет до конца. Помнится, однажды ночью она страстно, умоляюще прошептала, что хочет ребенка, и до сих пор не может забыть густого Няголова молчания, скупой запоздалой ласки и слов, которые точно клеймом вы-жглись в ее памяти: поздно, Марга, для меня поздно.
Она больше не заикалась о ребенке.
— Я тебе скажу кое-что, чего раньше не говорила,—
первой отозвалась она со скамейки.— Иногда я живу
с чувством, что замещаю кого-то.
Нягол вздрогнул: точное попадание. Помолчал, собираясь с мыслями.
— Человек не может быть замещен, Марга.
— Значит, верно,— сказала она, вслушиваясь в шум разбуженных в кустах птиц.
— Верно то, что сказал я.
Слова его прозвучали настойчиво — еще один знак, что попала в точку. Оправив шаль на плечах, она укуталась в нее, словно от чего-то спасаясь.
Нягол шумно вздохнул.
— Я думал, ты к моему молчанию привыкла.
— Стараюсь.
И это ли буйная, решительная Кармен со сцены, подумал Нягол, и не только со сцены. Первые его впечатления от знакомства с ней были отталкивающими: Маргарита разговаривала слишком оживленно, стараясь выглядеть темпераментнее, чем позволяла обстановка и настроение, громко смеялась, остро поблескивая подрисованными глазами (гораздо позднее она призналась ему, что и вправду перебарщивала — глупо, конечно). Как и следовало ожидать, такая манерность оттолкнула его в первые, такие важные минуты. С тех пор отношения их прошли через всяческие помехи и повороты, через месяцы напряженных встреч в опере, компании, по заведениям и наедине, в ее довольно роскошной квартирке или в его пыльной мансарде.
Пока она не добилась своего. Добилась с трудом, но и с упоением, и в ту ночь словно скинула все роли и маски, отбросила одежды оперной дивы и оказалась перед ним голой — настоящей Маргой, доброй и покорной, стосковавшейся по ласке и простоте. Нягол не верил своим глазам, он знал, какие поражения наносит сцена характеру, наблюдал опьянение славой и стихией каприза. И, по-мужски покорившись ей, он все же спрашивал себя, а не разыгрывает ли она этюды и на сей раз, способна ли она на самом деле на что-либо безыскусственное. Гораздо позже, в одну из глубоких ночей, проснувшись и заметив, что она за ним наблюдает — в расшитой рубахе, без грима и украшений, обыкновенная доверчивая баба,— он ее окликнул по имени: Марга, спросил он, ты чего не спишь? Заметил, как она медленно усмехнулась своему новому, а в сущности, стародавнему имени и со всей нежностью, на какую была способна, склонилась к его лицу, вглядываясь сквозь полутьму в его глаза, и поцеловала его в ресницы. Нягол в первый миг вздрогнул — так целуют покойников, но Марга, видимо, не знала ни пове-рия, ни обряда, и он успокоился, привлекая ее к себе.
Он помнит, как она вжалась в его плечо, закинув руку ему на грудь, и запела тихонько песню про золов-киного младенца, простую деревенскую исповедь,