страсти? А может, это самая сладостная его иллюзия, заполняющая вакуум, образованный всеми позднейшими взлетами и падениями, нагромождением неудовлетворенности, достигшей своего зенита в наиболее опытные, но и наиболее беспомощные годы?
Нягол знал, что есть и другая, особенная причина, заложенная в природе того, кто дерзнул заниматься творчеством. Помнится, после одной стычки — скорее всего, просто из мести, чем из желания сказать правду — Маргарита его оборвала посреди фразы: баста, сказала она, я наслушалась! Хочу сообщить тебе, что ты весьма ошибаешься, если думаешь, что я все еще тобой восхищаюсь, как прежде. Нет, дорогой, прошло то время, я давно тебя боготворить перестала, созрела...
Ему стало больно, хоть он и не подал виду. В эти минуты он постиг самую, может быть, важную разницу между Ней и Маргаритой: Маргарита его ценила, а Она любила, и не было предела Ее восхищению. Более того, Маргарита сама, точно так же, как он, нуждалась в подобном импульсе, равном по силе собственному честолюбию, а Она испытывала потребность одаривать любимого своим немного наивным, но стойким преклонением, доходящим до обожания. Маргарита на такое обожание неспособна, не в ее это нраве, она предпочитает увлеченность и страсть, не зная, что телесная любовь скорее распаляет жажду, чем утоляет ее, не подозревая, что разлука раздувает чувство, из которого рождается незаметно миф о неподвластном человеку времени... Особенно когда судьба столь круто распорядится влюбленными, заслав их в молчание и безвестье.
Если бы в этот миг он мог заглянуть в Маргаритину душу, он бы ахнул: не зная ничего о его прошлом, она по-своему угадывала причины тяжелых его молчаний. Наверняка они были связаны с его писательской преисподней, но бывали минуты наподобие этой, когда обострившееся чутье подсказывало ей, что Нягол отплывает в неизвестном ей направлении, столь таинственном и увлекающем, что речь могла идти только о женщине. Зная его характер и его ежедневную жизнь, она почти не допускала банального, какой-либо другой, тайной связи — нет, Нягол на такое лицемерие неспособен и не станет ее оскорблять столь элементарно. В том-то и была загвоздка: если у нее есть соперница, она должна превосходить ее, быть необычнее и интереснее, хотя бы в его глазах. А их обмануть трудно.
У нее было все — слава и деньги, она все еще была привлекательной, жила полнокровно и в своем даре, и в своем чувстве к Няголу, и уже столько лет одобряла или хотя бы принимала в нем почти все — твердость характера, глубину ума, пристрастия, чрезмерную гордость и честолюбие, доходящие до упрямства, внезапные охлаждения с последующим продолжительным уединением, когда он просто ее бросал и пропадал по родным местам, его щедрость, неведомо как уживающуюся с мужицкой бережливостью и аскетизмом, из которых проистекал его неустроенный быт, редкую для его лет, но в последнее время ощутимо слабеющую телесную мощь, над которой в конце концов возвышался его просветленный дух. И несмотря на всю свою преданность, она чувствовала,