дом отдан на волю ветров, дождей и древоточцев, медаль за военные заслуги прибрали с вилками и ложками, унаследованными от деда Нягола,— ну и что? Действительно, ну и что?
Сигарета, зажатая его губами, яростно взблескивала и замирала в пальцах, все еще сильных. Пальцы эти первыми сегодня ухватили чернозем и разбросали над отцовским гробом. Он это совершал уже в третий раз, и все над дорогими покойниками: сперва над бабкой Стефаной, отцовой матерью, потом на материнской могиле и вот теперь над отцом. Деда своего Няголу зарывать не пришлось — тот сгинул в окопах Балканской войны. Третье погребение, подумал он, и такое же естественное, как предыдущие. Кажется, Геродот сказал, что это естественно, когда сыновья хоронят своих отцов, а не наоборот.
Подняв голову, Нягол оглядел наполовину залитый лунным светом потолок со скромной резьбой (работа местного мастера). Кое-где доски прогнили, отстали дранки, выколотым оком зияла дырка, оставшаяся от выпавшего сучка. Дом совсем врос в землю, а он помнил его подтянутым и молодым, пахнущим свежей известью и сосновой смолистой стружкой, уютным от ухода матери, женщины не только опрятной, но и со вкусом к красивому. Нет ее, мамы Теодоры, ушла своим чередом в полном сознании и гордом смирении. Вернувшийся первым же самолетом из-за границы, где он был на каком-то писательском совещании (точно как вот теперь из далекого Зальцбурга), он тогда не успел испугаться: здоровье у матери крепкое, не могло это быть концом. А застал ее отходящей, инфаркт ее сумел одолеть. Возле нее, заливаясь слезами, сидел Теодор, младший брат, доцент, ее любимец и внешне почти полная ее копия. В сторонке Иван, средний брат, тер ладонями покрасневшие глаза, наивно покачивая головой. Во дворе, на этой самой террасе, курил отец, бай Петко, скорее испуганный, чем потрясенный, так Няголу, во всяком случае, показалось тогда. Теперь, после его смерти, он рассудил, что показалось правильно — за эти несколько лет отец так и не сумел по-настоящему прийти в себя, одолеть одиночество, даже когда Нягол стал оставаться тут на долгое время...
— Это ты, Нягол? — спросила мать, ища его глазами, когда он встал на пороге.— Боже, довелось-таки мне повидать вас всех троих, моих соколов...
Голос ее не изменился, горловой, властный, не поддавшийся ужасу. Это его, помнится, приободрило, он склонился, целуя фарфоровые щеки, потом руку, узловатую, чистую и холодную. Помнил ее теплой, а тут ясно почувствовал холод, излучаемый изнутри, сухожилиями и костями. Понял, что близок конец, и замечание Теодора, что матери нельзя говорить, показалось ему излишним, как, впрочем, и большинство его замечаний. Нынче, к примеру, Теодор не постеснялся укорить жену за какое-то опоздание, хотя Милка вместе со здешними родственницами бегала то за тем, то за другим, на его же глазах. Куда это ты заспешил? — осадил его Нягол, и Теодор сразу сник. Малодушный ты у меня, братец, подумал Нягол с той снисходительностью, с какой сильные относятся к слабым.
А Иван сидел в уголке и, точно