Так ведь?
Нягол ответил:
— Я не собираюсь воевать с римским сенатом. Грашев с Кирой, не поняв иронии, многозначительно
усмехнулись, предполагая совершенно различные вещи: Грашев подумал, что Нягол намекает на писательское правление, а Кира связала его слова с местными органами, которые, по ее мнению, можно было привлечь к ответственности.
— Потребуется — и с сенатом сразимся, не впервой! — торжественно объявил Грашев.— И продолжал: — Особый привет от коллегии. Многие в отсутствии, но посылают тебе пожелания скорейшего выздоровления, железного здоровья, а силы духа у тебя и так в избытке!
— Спасибо, Коле.
— Да-а-а.— Приободрившись, Грашев потер ладони.— У судьбы, брат, есть баловни, но есть и любимцы, которых она особенно любит подвергать высшим испытаниям. Знаю, не к месту так говорить, но скажу: после этого ада тебя ждут великие книги. Ты их выстрадал, и я без всякой ревности желаю тебе их от всего сердца. И просветленной души. Аминь!
Это был уже настоящий Грашев — Грашев тут, Грашев там. Нягол довольно помаргивал: подобный самодеятельный театр все же лучше, чем беспомощное оханье да неловкое сочувствие. И кто знает, может, его «аминь» искренне вырвалось из души, не ведавшей больших невзгод и потрясений?
— И всякому дай боже,— мягко ответил Нягол.
— Дай боже, дай боже,— вторил Грашев, вынимая из сумки книги.— Поскольку медики ничего иного не разрешают, привез тебе новые издания друзей с автографами.
Он сложил книги у Нягола в головах и глянул на позолоченные часы.
— Нам пора — обещал не засиживаться! — Он склонился и поцеловал Нягола в сухой пылающий лоб.— Скорейшего выздоровления! Ничего нового под знаком солнца, зато под знаком страдания — ничего старого! Дерзай!
Грашев вышел, помахивая рукой, осталась Кира. Взволнованная предыдущей сценой, она восхищалась Грашевым, которого видела впервые. Переполненная гордостью за обоих, торжественно объявила:
— Ты будешь жить, дорогой друг и товарищ! — Она чуть не плакала.— Ты будешь жить долго и плодотворно, наперекор слепой природе!
Ткнувшись головой в Няголово плечо, Кира побежала к двери. Последнее, что увидел Нягол, был ее высоко подстриженный затылок.
Наконец-то покой. Нягол вытянул руки, расправил плечи, оставив ноги слегка согнутыми — чтобы не потревожить живот: там все еще билось черное сердце боли. Сегодня впервые после операции он приободрился, почувствовал слабый прилив сил: захотелось бульона со свежевыпеченным, посыпанным петрушкой и корицей хлебом. Сама мысль об этом его подкрепляла. Он нёбом чувствовал вкус бульона, запах приправ, тающие во рту корочки. Неужто я выздоравливаю? — спросил он себя, весь в сладостных мурашках надежды. Память медленно обходила пережитое после Эневых выстрелов — свободная, ясная, выбирающаяся из капкана непереносимой боли.
Когда он после операции приходил в сознание, чувство было такое, точно вместо живота у него — квашонка с набухающим тестом. В раскромсанных внутренностях непрестанно что-то пульсировало волнами, доходя до последней клетки,