его признанием заинтересовалась, беседа тронулась, разговорились о писателях, Нягол насчет одного маститого писателя заметил, что внутри у него расположился потомственный Санчо Панса, и это не так уж плохо — Дон Кихота у нас пока что нет, так вот в замещение Идальго Санчо наш между двумя домашними хлопотами нет-нет да и вперится лихорадочным взглядом в сторону горизонта, за пределы деревенских угодий. Она, помнится, усмехнулась — первой улыбкой, скромной, но и слегка загадочной.
Потом они гуляли по центральным улицам придав-ленного войной городка. Она рассказывала о себе — смертью матери, дом, отец. Нягол расписывал деревенские юношеские приключения, своего учителя музыки, местную артистическую богему, соседские истории. Он, видимо, увлекся, потому что Она воскликнула: да вы вовсе не адвокат! А кто же? — спросил он, польщенный и растревоженный. Откуда ж мне знать! Говорите вы гак, словно и доцентствуете, и крестьянствуете одновременно!
Третьего сентября они должны были встретиться у ректората, он собирался Ее повести в лозенецкую квартирку, а потом где-нибудь поужинать вместе, после этого в десять он шел к Весо на явку. В последний раз Весо велел ему найти комнату поудобней и по возможности тянуть с регистрацией. Он не дал никаких объяснений, просто распорядился, у Нягола же не было большого опыта в нелегальной работе, ему казалось, что дело можно и отложить на немножко, и вовсе это не просто найти подходящую квартиру, да и, признаться, Ее возвращение с моря выбило его из колеи — это и оказалось фатальным: спозаранку двое в штатском отвели его довольно бесшумно в полицию, оттуда, пройдя через следственные мытарства и суд, он угодил в тюрьму. И больше Ее не видел...
Нягол почуял виском чей-то взгляд и, удивленный, сообразил, что отвлекся: они сидели на деревянной скамейке, Маргарита, задетая его долгим молчанием, наблюдала за ним.
Что их связывало с Маргаритой? И много, и недостаточно: все еще, хоть и не столь крепко, плоть; ее музыка; его слово; полная их свобода; положение в обществе. Вспышками разражающаяся энергия Маргариты, ее вспыльчивость и даже гневливость естественно уравновешивались его устойчивостью и спокойствием. Маргарита его ценила, привязанная к нему тонкими, но прочными нитями, выпряденными из чувства покорности и тайной власти. А он? Чего только не пережил он с Маргаритой, кроме самого важного — ощущения единственности, неповторимости, до сих пор вызываемого Той, исчезнувшей. Однажды, после любви, Она спросила его затаенно: кровь у тебя красная, а дух почему голубой? Это его поразило: само наблюдение выдавало утонченность и проницательность, редко встречаемые в двадцатилетнем возрасте. Маргарите не задать такого вопроса.
Позднее он себя спрашивал много раз, откуда она взялась, эта непроходимая тоска по Ней, это неизменное ощущение единственности, которое отбрасывал разум, зато душа — никогда? Совпадение ли произошло между первым глубоким чувством и переломной в его жизни порой? Или это был его звездный час, принявший обличье