одни идут, другие уходят. Маргарита поинтересовалась, чем занимается Иван, чем сыновья и снохи, он кратко пояснил, обжигаемый мыслью о своем меньшом, и вспомнил вдруг про успехи Маргариты на чужбине. Сноха читала в газете, он поздравляет!
Маргарита была тронута: в этом заштатном городишке даже люди вроде Ивана и те знали о ней... А Нягол не вспомнил — ни после фестиваля, ни по телефону. Эгоистичный человек, суровый и эгоистичный — она невольно взглянула на Элицу. И этот зверек тоже. Поблагодарила Ивана на добром слове, она этого не забудет.
Иван, словно того только и ждал, поднялся, повторил свое приглашение и тихо вышел.
Нягол возвращался с аэродрома невыспавшийся, мрачный. Такси летело мимо плато, одетого в буковый кожух, оно начиналось от зеленоокого водохранилища, по берегам которого уже пестрели палатки, поднималось наверх мощной вершиной, словно собравшейся в кулак, и стелилось на восток вдоль безымянного ручейка, заросшего ивами и ракитником. Если бросить машину и двинуть пешком сквозь вековой лес, наполненный журчаньем родничков, через несколько часов ходу можно свеситься над обомшелыми скалами, высоко вздымающимися над верхней частью города. Маленьким сколько раз бродил он по этому безбрежно-зеленому покрову, усеянному полянами. Казалось, что лес не имеет конца, что тропки теряются, а горные проселки увязают в дебрях орешниковых зарослей. Они бродили, препоясавшись поясами, на которых висели колчаны со стрелами, стискивали кизиловые луки, готовые при первом подозрительном шуме натянуть тетиву и кинуться вслед за просвистевшей стрелой. Гораздо позднее колчаны и луки сменятся сигаретами и бутылкой вина, компания станет смешанной,— парень и девушка, охваченные беспричинной веселостью, вернее, нетерпеливым ожиданием наступающего вечера.
Нягол улыбнулся воспоминанию. Куда делись эти парни и девушки — жизнь их разбросала, точно птенцов. Год от года встречал он кого-нибудь из прежней компании, мужчину с плешью или расплывшуюся даму,— бывших одноклассников. Невероятным казалось, что некоторых из этих дам он целовал, когда они были стройными девушками, а одной даже овладел. Теперь она чиновничает в городе, обзавелась маленькими внуками, потолстела, ее желтый взгляд старой усталой кошки несколько раз наталкивался на него, чужой, безразличный, словно между ними ничего не было. Однажды даже разговаривали на тротуаре, она спустила к ногам битком набитую хозяйственную сумку, у него же в руках, как всегда, ничего не было. Здравствуй, сказала она устало, что ты-то в нашем городе делаешь? Он ее осторожно поправил, что это и его город, но она стояла на своем — теперь-то ты софи-янец, в большие вышел, сюда рассеяться приезжаешь, разве твой это город? Родное остается родным, Пет-ранка, защищался он, а она криво усмехалась — какая я тебе Петранка, была Петранка, да вся вышла, сам небось видишь... Ну, что поделываешь, все еще книги пишешь, внуков-то назаводил ли, у меня трое, в зеркало некогда поглядеться, мужа пенсионирова-ли по инвалидности — с лесов