Атанасов
Я ошибался
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Новый роман болгарского прозаика, известного мастера социально-психологического анализа, посвящен жизни писателя. Автор исследует творческие искания героя, неразрывно связанные с поисками своей гражданской позиции в современном мире. Путь к истине, как убеждает нас книга, тем вернее, чем честнее определяет человек свою ответственность перед обществом.
Старый, выносливый дом Петко Няголова затих в ночи. Нигде ни огонька, ни шума, ни говора. Нягол, старший сын покойного, прикрыв дверь своей комнаты наверху, вышел на террасу. Плотное июньское небо очистилось, и звезды подрагивали в несколько пластов — бледно замирающие в глубинах, ясные посередине, ярко мерцающие в близком поясе. С востока, словно раскаленное для ковки ядро, светила луна, и Няголу казалось, что временами пятна на ней темнеют, превращаясь в металлическую чешую. Медлит Гефест, коваль небесный, подумал он.
Отцовский дом, врытый в западный склон горы, глядел на все четыре стороны света, больше всего на юго-восток: там отвесные скальные лбища плато переходили постепенно в закругленные прихолмия, снижающиеся к близкому морю. Над ними высилось другое небо, огромное, не стесненное утесами или горными кряжами, с почти двойным по отношению к земному объемом. Небо, простое и загадочное, подумал Нягол.
Взгляд его скользнул вниз, к окраинам усеянного огнями города, к темной трапеции за вокзалом — старое городское кладбище, принявшее в себя сегодня гроб с отцовским телом. С трех сторон кладбище было плотно окружено кирпичными домами, утопающими в садах, днем в них кипела жизнь, ночью царил покой под приглушенным светом уличных фонарей.
А чуть шагнешь в сторону — темнеет ничейная земля. Межа между жизнью и смертью, наивно очерченная полоской общинных вишен, была удивительно простой, чтобы быть истинной, и, вероятно, поэтому Нягол снова отвел взгляд к горизонту, где земля и небо в эту ночь соприкасались как-то бесчувственно. И именно это соприкосновение показалось ему подлинной границей между бытием и небытием: ограниченного пространства все еще человеку хватает, не хватает ему безбрежного времени — так с каждым, так со всеми нами... Рождаешься где-то среди стен, в городе или селе, среди них вырастаешь и стареешь, всю жизнь топчешь несколько аров или гектаров и все спешишь, озабоченный и суетливый, держишь в стремени ногу и не замечаешь, что сами твои заботы повторяемы, что ты ездишь по кругу, что под ногами твоими молчит земная твердь, а над головой клубится бездонное небо и из потайных его ключей истекает время, твоя надежда и твой конец. Вот так-то: жизнь — кружение вокруг грядущей могилы, она зарождается на земле, среди любовной игры и маленьких иллюзий клеток и семени, во влажном лоне плоти, а завершается там, наверху, среди мирового вакуума, не знающего ни отчаяния, ни порывов.
Отцу чуть больше недели назад исполнилось восемьдесят. Восемь десятилетий здоровья и хворей, забот и надежд — это ему удалось, ну и что? Потомство, которое он оставил, стареет,